baklushin

Я спать ложился почти не пьян.
Всего-то граммов семьсот откушав.
И помню где-то, играл боян
Не то Ламбаду, не то "Катюшу".

И снилось, будто меня кусал
В яремную вену Главстерх нетрезвый.
И я отдался, подставил сам
Свой бедный мосх тупой и болезный.

Теперь я ватник. Ведь я впитал
Маразм в обмен на гипноз величия.
Ведь я без войны так сильно устал.
А мир отдохнул от моего безразличия.

Но нынче поздно метаться, брат.
Не брат, а падла ты, как оказалося.
Никто завезённому миру не рад,
А мира ещё три мешка осталося.

С досады, сдуру, рванул пукан
Двумя руками, как тельник залапанный.
Упала жисть в граненный стакан -
Такая сука-судьба косолапая.

Рванул пукан до самых кишок
В обиде на врущий в нон-стопе телек.
И в каждом их слове гнилой душок.
А я - в лохмотья, как замызганный тельник.

За то, что строчки просты и корявы
Прости меня, милая.
За то, что память дырявая
Часто подводит по-мелочи.

Прости за то, что порою со мною
Становишься сильная.
А быть хотела лишь тою,
Что часто вздыхает по-девичьи.

Я не умею сказать тебе слов
Окуджавскою лирикой.
Я спотыкаюсь об рифму на зло
Пустоте и банальности.

Прости, опять понесло, не к ночи
Обуздай, придержи рукой.
Пусть в жилах вновь в униссон застучит
И в единой тональности.

Наш великий народ хочет дружбы и мирного неба.
Чтобы в небе летeли "Булавы" куда-то туда.
Чтоб смогли наконец-то послать далеко и без хлеба
Чуркобеса, укропа, пендоса, и даже жида.

Наша мирная жизнь, наше счастье всегда под ударом.
Но не бойся, держись за гранату и спи, мой дружок.
В лёгкой поступи дня буду вечным твоим санитаром,
Приложу на горячечный лоб автоматный рожок.

На иссохших губах никогда не погаснет улыбка
Звуки гимна Великой Державы прибавят нам сил.
Будут пленные немки играть нам на арфах и скрипках
"Воркута-Ленинград" - ты её по ночам голосил.

Пахнет Родиной флаг - дымом, порохом, рвотой и гноем.
И ничто не милей, чем Отчизны моей аромат.
Мы всё жизнь под огнём, но упрямо молчим и не ноем.
Спи, мой друг из Чечни. Я почищу тебе автомат.

А пока мы от немок ещё далеки, как и прежде.
Но надеюсь, мечта "повторить" прорастёт сквозь года.
Если нам не суметь, завещаем потомкам в надежде,
Что ещё патриотов страны нарожает Орда.

За что называют меня русофобом?
За то, что не крал вместе в вами дровишек?
За то, что без скорби плетуся за гробом
В котором несут хромосомный излишек?

За то, что смеялся, когда показали
Бурята с Кобзоном под звук канонады.
Один был хохлами поджарен на сале.
Другой же, геройски представлен к награде.

И я обожаю, весёлых приматов,
Которые рвут в лоскуты все халявы.
Халяву блинов на кремлёвской лопате
И давленных персиков в сумке у лярвы.

Я их обожаю за пытки ГУЛАГа.
За немощь трудиться без палки и плети.
За то что любой запитой бедолага
Готов всё живое убить на планете.

Понять невозможно умом или сракой
И верить нельзя - каждый первый ворюга.
Предатили, воры, холопы, собаки.
Но Тютчев об этом безмолвствует, сука.

Стоит мне сказать по-совести,
И признаться и напиться.
Ведь в российской козломордости
Ваты - пшик, говна - крупица.

И паскудства капля малая
Не узнает, кто не встретит.
А страна моя державая,
Как кобель границы метит.

Вот и камни с неба падают
На сограждан новых наших.
Ну а мы гремим парадами
От подьема до параши.

И под дых, под пах, по печени,
Тем, кто шел без "колорадки".
Нелечима, неизлечена
Страть заехать по сопатке.

Не кому-нибуть, а скрепмому
В точь такому же ничтожеству
Набубенясь браги с репою
И поддавшись мужеложеству.

Средь морального истления
Мы встаём с колен и ломимся
Не вдаваясь в направления
Всё равно везде угробимся.

Она утонула, они заблудились...
А этот повесился. Всё так и было.
Бурят не горел, военторги закрылись.
А бабы ещё нарожают дебилов.

Никто не забыт, некого не зарыли.
Собаки не жрали жмуров на Донбассе.
И это не ботокс и он не на рыле.
А я не маньяк и ничуть не опасен.

У них в голове война
Война на штыке упрямом
Сбежала с ума страна.
Лишь ты не бежал во след.

Порочная глубина
Эфирной зловонной ямы
Залита дерьмом сполна
И в ней не ищи ответ.

Они рождены для войн,
Для марша и для парада.
И жуткий собачий вой
Над трупом заполнит ночь.

На этой войне иль той.
Для мерзости нет преграды.
И тайный ночной конвой
"200-х" увозит прочь.

А ты оглушен и и сник,
Хоть не был на поле боя.
И злоба твоя пуста,
А с фальши давно мутит.

Задушен в подушке крик,
И ты не в ладах с собою.
Хоть ты от вранья устал,
Ho правда тебе претит.

Мы можем повторить!
И подлость и измену
И пытки и ГУЛАГ
И голод и войну.

Мы можем повторить
Воздушную сирену
Когда по пакту друг
Бомбит мою страну.

Мы можем повторить
Доносы и аресты.
Подвал НКВД
И грязь из рода в род.

Мы можем повторить,
Мы из иного теста.
И нету нас нигде,
Где чистый кислород.

Молчать, не говорить.
И злобою не харкать.
И чтоб не шла молва
Зашейте же нам рот!

Мы можем повторить!
Нагайкой, плёткой, палкой...
Халва, халва, халва...
Мы - проклятый народ.

Был бы я фигурист и крутил перуэты
И неспешно скользил по спортивной арене.
Ведь деды воевали возможно за это
А не чтоб загонял "крокодила" по вене.

Был бы я Галилей, доказал бы вращенье
И крутилась бы твердь у меня под ногами
Всё равно не проходит моё ощущенье,
Что деды не вращали её сапогами.

Был бы я иудей, и по жизни крутился
И мотал бы тфилин, повернувшись к рассвету.
Только я идиот, закололся и спился.
Мне вкрутили в мозги колорадскую ленту.

Не народ и не нация...
Как полынь в полный рост.
Эта вся популяция
Сгнила в быдлокомпост.

Отбродила, отпенилась
И отлилась в лохань
Ядовитая перекись
Кумачовая дрянь.

Вместе с нефтью качается
В проржавевшей трубе.
Никогда не кончается
Сколь не лей по злобе.

Вновь наполнится смрадом и
Потечёт сквозь экран.
И накроет, как "Градами"
Озверевших славян.